Номер 01, 2010

Александр Гиндин: Музыка ведет...

Каким он должен быть - современный пианист? Блестящий виртуоз, заставляющий не просто слушать музыку, а жить в ней, здесь и сейчас, в реальном времени. Какой еще? Артистичный, бодрый, подтянутый, элегантный, легкий в общении. Это все – про героя нашей беседы, молодого пианиста Александра Гиндина. А какой он в быту? Удивительно, но всегда разный: то добродушный и веселый, то резкий и колючий. И его дом – под стать хозяину. Недаром в его уютной и красивой квартире уживаются столь разные по жанрам вещи: рояль, африканская маска и мягкий пушистый урчащий котенок, который при ближайшем рассмотрении оказывается живой мягкой игрушкой.

– Александр, для музыканта важно встретить своего учителя, который мощно повлияет на его судьбу...

– Да, для меня такими людьми стали двое. Прежде всего – моя первая учительница, которой я обязан всем, – Карина Ивановна Либуркина, уникальный человек. Таких самоотверженных учителей больше нет. Она завершила свою преподавательскую карьеру в тот момент, когда я закончил школу. Ушла вместе со мной. И мы вместе до сего дня. Семь лет я занимался у нее дома, и Карина Ивановна стала для меня и моей семьи близким человеком. И из меня она сделала человека – в музыкальном смысле. А потом с рук на руки передала моему обожаемому профессору Михаилу Сергеевичу Воскресенскому, который продолжил вылепку.

К моему счастью, вот уже ровно десять лет я работаю в дуэте и дружу с выдающимся русским музыкантом, замечательным человеком Николаем Арнольдовичем Петровым. Как многому я научился у него! Так получается, что сказать этим людям слова благодарности удается только через прессу.

– Расскажите, каким вы были студентом.

– Вообще всегда был отличником. Хотя не могу сказать, что мне так уж нравилось учиться. Все, что не касалось музыки, проходило мимо меня, но в консерватории мне нравилось. Кстати, и в музыкальную школу я с удовольствием ходил, особенно к любимому педагогу. Но когда что-то не нравилось, я четко для себя представлял, что есть такое слово – надо. В этом смысле я очень ответственный человек.

– Но любовь публики вам тоже каждый раз надо завоевывать?

– Вы знаете, любовь завоевать нельзя. Публика – такое существо, которое невозможно ни покорить, ни убедить, ни как-то по другому на нее ложно воздействовать. Ее не обманешь. Завоевать публику можно только своим собственным талантом, насколько Бог тебе его дал. Ведь работа и профессионализм не обсуждаются, это база. А насколько ты интересен на сцене, можешь ли не только привлекать внимание, но и удержать его, это от Бога.

– Вы много гастролируете. И какая публика – самая сложная?

– Очень сложная – на московских концертах, когда билеты стоят от 15 тысяч рублей. Народ приходит не столько музыку слушать, сколько себя показать. Это всегда чувствуешь на сцене. В России совершенно четко: чем дешевле билеты на концерт – тем лучше, отзывчивее публика. На Западе нет такого разделения.– – Расскажите о своих гастролях – есть у вас любимые города или залы, куда вы с удовольствием возвращаетесь?

– Конечно, есть такие города. Уж и не помню, сколько раз был в Самаре, в Нижнем Новгороде, в Перми. Там даже сложился клуб поклонников, которые из года в год ходят на мои концерты, – еще с тех времен, когда мне было 15–16 лет, и я их уже близко знаю, хоть мы и встречаемся раз в год.

С удовольствием езжу во Францию, Германию. В прошлом году за сезон сыграл 52 концерта в Соединенных Штатах, как в больших, так и в маленьких городах. На мой взгляд, это совершенно чудная страна, очень хорошие люди и замечательная публика.

– В путешествиях удается выкроить время для осмотра достопримечательностей?

– Иногда удается, иногда – нет. Как правило, с первого раза мало что можно успеть, я ведь не турист. Но часто в те города, где у меня прошли концерты, зовут еще, поэтому во второй, третий раз начинаешь проникаться духом города. И тогда возникают конкретные желания. Например, в одну из поездок во Францию решил побывать на кладбище Пер-Лашез, поклониться кумирам.

– Как выдерживаете такой жесткий график: репетиции, концерт, самолет...

– Еще и заниматься надо, это на самом деле – главное. Важно для музыкального здоровья все время разучивать что-то новое и таким образом поддерживать себя в постоянной острой творческой форме. Всегда присутствуют сомнение и недовольство собой. Как выдерживаю? Работаю и люблю то, что делаю.

– Что в планах?

– Планов – громадье. В декабре запись Скрябиновского диска в Лондоне – три сонаты и тринадцать поэм. Одну сонату я играю всю жизнь, другую – «Восьмую» – все лето учил, чудовищно трудное произведение, за мной еще – «Четвертая» соната, которую не играл, и семь поэм, которые обязательно надо выучить к Лондону, несмотря на все разъезды. Кроме того, у меня зимой две новые сольные программы, парочка новых концертов с оркестрами, много всего... Самый верный способ – новые программы ставить в разумные сроки. Нельзя взять новое произведение и сказать, что завтра я его выучу, такого не бывает. Но если запланировать концерт за несколько месяцев вперед, все равно найдешь и выкроишь время на его подготовку.

– Как вы относитесь к записи музыки?

– Прекрасно, но на записи самая большая беда – нехватка времени. Организаторам надо платить за студию, каждая минута – деньги, тебя подгоняют, лишний дубль сделать нельзя, подойти послушать еще раз нельзя, потому что денежка капает. Всем хочется побыстрее... А вообще запись – это здорово, это особое искусство!

–А как насчет искусства педагогики? Расскажите о своих учениках...

– Они не совсем мои, потому что сейчас в консерватории я являюсь ассистентом моего профессора Михаила Сергеевича Воскресенского, поэтому мои студенты – они и его студенты. Я, конечно, искренне каюсь, что не уделяю им столько времени, сколько нужно бы. Маленькое оправдание, хотя это не оправдание, что вся ответственность за них лежит на профессоре. Но когда я в Москве, честно занимаюсь с ними. У них есть мой телефон, который всегда работает, и занимаюсь я дома – видите, у меня два инструмента (рояль и пианино). Поэтому я всегда к услугам тех студентов, кто меня вылавливает.

– Александр, сейчас востребованы серьезные музыканты?

– Наверное, все-таки да, валовый оборот музыки в целом увеличился. Хотя классические музыканты смотрят на попсовый мир и удивляются, сколько народу там топчется. Мы замечаем, что у нас публика – как правило, пожилые люди. Вероятно, когда человек доходит до определенного возраста и зрелости, его начинает потихоньку тянуть к серьезной музыке. У нас – четко определенная аудитория, не слишком многочисленная, но она есть.

– А государство заинтересовано в воспитании профессиональных слушателей?

– Беда в том, что наши средства массовой информации явно в этом не заинтересованы. Это началось на Западе, а у нас, как в кривом зеркале, отразилось во много раз сильнее. Формат пяти минут на радио и ТВ – это начало конца, он ведет к деградации личности, воспитывая пятиминутное внимание. Детей водят к психиатру, если они после трех-четырех лет не могут концентрировать внимание в течение какого-то времени, поскольку это уже психическое отклонение. А сейчас получается, что и взрослый человек не может сконцентрироваться на чем-то одном больше нескольких минут. Это уже на уровне растений.

На гастролях в США в гостинице включил телевизор, вижу в титрах: «Мессия» Генделя. Думаю: «О, послушаю, здорово!» Знаете, что оказалось? Минута музыки, две минуты лайт-разговора на тему о произведении и пять минут рекламы. И в течение часа так передавали ораторию. Я был готов чем-нибудь запустить в телевизор. Просто кошмар!

– Кто из исполнителей вам наиболее близок по стилю, по манере прикосновения?

– Сергей Васильевич Рахманинов, величайший пианист. Таких больше нет. А дальше я буду абсолютно не оригинален, потому что, очевидно, назову пантеон, который близок любому здравомыслящему музыканту: Горовец, Гилельс, Софроницкий, Корто, Гульд, Микеланджело, из ныне живущих – Соколов, Плетнев... Можно продолжить, у каждого свои сильные стороны.

– Чем великий пианист отличается от хорошего профессионала?

– Звуком. Когда Шостакович хотел пренебрежительно отозваться о пианисте, он называл его mezzofortist (меццо-форте – не очень громко). Хороший пианист отличается от плохого на физиологическом уровне – разностью динамики. Тихим piano и мощным forte. Причем не только во времени, но и одномоментно, потому что фортепианная фактура многоэтажна, и насколько выпукло одно и скрыто другое, очень важно всегда создать впечатление объема.

Номер два – время. Чувство времени, чувство паузы, формы. И третье – энергетический посыл, что исполнитель говорит звуками. Или говорит, или какой смысл вкладывает, или что чувствует, назовите как угодно – слова для этого все равно не придумано. Главное – насколько он эмоционально затронет слушателя. Когда это все есть в исполнении – тогда получилось!

– Когда вы на сцене, удается думать о том, что играете? Или сама музыка ведет, и хочется ей подчиняться?

– Когда музыка ведет – это лучшие моменты! Стремиться к этому нельзя, можно только молиться, чтобы это было. Бывает ощущение, что это не ты сам играешь, а музыка тебя ведет! А если не ведет, приходится вести самому, я все-таки профессионал.

– А что вас вдохновляет?

– Музыкальные эмоции где-то пересекаются с жизненными, но в принципе это другой эмоциональный строй. И он настолько самодостаточен, велик и разнообразен, что там есть от чего вдохновляться!

– Как вы оцениваете музыкальное образование в нашей стране?

– Я сам выходец из методического кабинета – системы детских музыкальных школ. Когда во время гастролей по Америке в личной беседе людям рассказывал, что у нас такое существует, у них был настоящий шок. Ведь во многих странах нет музыкальных школ, как у нас, и еще хорошо, что находятся замечательные преподаватели, которые частным образом учат детей.

Как хорошо, что у нас система есть, и было бы очень здорово ее не развалить. Музыкальное образование – достаточно серьезная вещь, и тут очень важен комплексный подход, когда один специально обученный педагог преподает теорию, другой – историю музыки, третий – инструмент и т. д. Это нельзя делать на уровне любительщины. Даже если человек талантлив и дотягивает до какого-то уровня на собственных данных, то дальше ему все равно необходима база, и, к сожалению, если она недостаточна, – это исправить нельзя. Наше музыкальное образование поставлено очень хорошо еще с советских времен.

– И такого триединства: школа-училище-консерватория – в других странах просто не существует...

– Причем единство не только на уровне учеников, но и на уровне педагогов. Я, например, после своей Стасовской школы учился два года в Центральной музыкальной школе и уже занимался у своего профессора в консерватории.

– И благодаря этой выстроенной системе статус русской педагогической школы в мире...

– Номер один! Тут без вопросов. Особенно это касается фортепиано и струнных инструментов. В любой стране, в какой бы вы город ни приехали, даже в какой-нибудь крошечный городок на задворках Америки, кто там лучший музыкальный педагог?

– Русский?

– Или русская – в основном. Это хорошо для них и плохо для нас, очень много уникальных педагогов разъехались по всему миру, и наши ученики страдают. А вообще отличительная черта русской исполнительской школы – умение играть на любом инструменте и добиваться хорошего звука из любого «корыта». Я учился в 80-е и начале 90-х, и у нас были такие ужасающие инструменты, что рассказать трудно.

Моя учительница в первые годы обучения сказала мне пятнадцать миллионов раз слово «слушай!», пока я не понял, что это означает. «Слушай, что у тебя из-под пальцев выходит! И если ты научишься из рояля «Чайка» добывать красивый звук, потом тебе будет значительно легче».

– Инструменты какой фирмы вам больше всего нравятся?

– Их на самом деле их не так много, хороших. Stainway – чудный рояль, Yamaha – рояль, который у меня дома стоит. Fozzuoli итальянский – неплохой.

– А «Лира»? – интересуется наш фотохудожник Игорь Борисович Яковлев.

– Я считаю, что нашей отечественной промышленности надо прекратить работать в двух направлениях – выпускать автомобили и рояли, потому что в этом мы отстали, что называется, навсегда. Все остальное еще можно как-то реанимировать.

–А в Большом зале консерватории какой инструмент?

– В БЗК Steinway, причем достаточно средний. Там его меняют каждые четыре года к конкурсу Чайковского. И, соответственно, этот Steinway в консерватории каждые четыре года проходит по кругу: из Большого идет в Малый зал, из Малого – в Рахманиновский, а потом уже в класс. Так что Малый зал очень выигрывает, потому что БЗК получает новый рояль, неразыгранный, неразмятый, «кота в мешке». А Малому достается приличный разыгранный инструмент, за которым следили лучшие мастера-настройщики. А потом его за четыре года студенты успешно разбивают на экзаменах, и после конкурса им дают новую жертву.

Что касается второго моего инструмента – это Bluthner, старое пианино, тоже, как в Малом зале, разбитое студентами, но очень хорошее. Любопытный факт: мой рояль – от Николая Арнольдовича Петрова. Он его привез из Японии.

Хороший Yamaha, ему 30 лет, он мой ровесник – 1977 года, а у меня уже лет семь. Но на нем до меня никто серьезно не занимался, у Николая Арнольдовича другой инструмент, поэтому он мне достался в идеальном состоянии, но я его, конечно, уже разбил.

(«Так что это фото у разбитого рояля!» – комментирует Игорь Борисович, фотографируя пианиста за роялем).

– Ваш фирменный рецепт хорошего настроения...

– У вас же молодежный журнал, тогда рецепт – спать больше!

– Вы имеете в виду некую эротическую наклонность? – уточняет наш фотохудожник.

– Нет, я имею в виду практическую наклонность. Потому что очень хорошо знаю, что такое разница во времени, когда летишь на концерт в какой-нибудь Владивосток, и в голове у тебя все переворачивается наизнанку... Поэтому совет студентам: беспроигрышное лекарство для хорошего настроения – так строить свой график, чтобы высыпаться!

Вот на такой ноте мы и завершили встречу!

Беседу вела Татьяна ТОКУН

К началу ^