Номер 03, 2011

Алена Баева: Счастлива, что имею возможность Играть!

Она начала обучаться игре на скрипе с пяти лет. В 12 лет на Международном юношеском конкурсе скрипачей в Клостер-Шонталь (Германия) получила I премию и специальный приз за лучшее исполнение виртуозного произведения. В 2001-м на одном из самых престижных скрипичных соревнований мира – XII-м Международном конкурсе имени Генрика Венявского в Познани – юная скрипачка стала обладательницей I премии, золотой медали и 9 специальных призов, включая специальный приз за лучшее исполнение произведения современного композитора.
С 2001 года – солистка Московской Филармонии.
В ноябре 2004 года Алена получила Гран-при II-го Московского Международного конкурсе скрипачей имени Паганини. Эта награда дала ей право в течение года играть на скрипке Страдивари 1723 года – «Страдивари Венявского» – из Государственной коллекции уникальных музыкальных инструментов.
В мае 2005-го Алене было присуждено звание лауреата конкурса Королевы Елизаветы в Брюсселе. В августе того же года фирмой «Пентатон» выпущен ее первый студийный компакт-диск – записи Первых концертов Бруха и Шостаковича с Российским национальным оркестром, дирижер Пааво Берглунд.
Прошлой весной Алена Баева завоевала Золотую медаль на престижном международном конкурсе скрипачей в Японии – «3th Sendai International music competition».

Стройная изящная девушка с сияющими миндалевидными глазами и с непокорной копной темных курчавых волос. Ее восточная красота удивительно сочетается с теплым русским именем – Алена. Она похожа на студентку, улыбчивую и слегка застенчивую, но уверенные нотки в голосе выдают сильный характер. Она выбрала мужскую профессию – сольного исполнителя-скрипача и объездила с концертами уже полмира, несмотря на юный возраст. А еще она – молодая мама двух очаровательных малышей – Миши и Лики. Чтобы не делить детей со скрипкой, она их берет с собой на гастроли! У нас в гостях – лауреат международных конкурсов, солистка московской филармонии Алена БАЕВА.

– Алена, вы работали в жюри телевизионного конкурса юных музыкантов «Щелкунчик-2010». Ваше мнение: насколько важны конкурсы для профессионального роста музыканта?

– Это специфические события. Они существуют, наверное, как спорт и как искусство, по сути пытаются сочетать несочетаемое. Для музыканта участие в конкурсе – не самый лучший вид занятий. Когда он творит, играет, необходима атмосфера свободы, творчества. На конкурсах она чаще всего отсутствует. Наоборот – в воздухе витает напряжение. Жюри смотрит тебе под пальцы. И все это не очень приятно.

Детские конкурсы – нечто другое. Мальчишки и девчонки по-другому относятся к соревнованиям. Я в детстве тоже азартно в них участвовала. Хотелось больше заниматься, соответственно учила новую программу быстрее, играла лучше, и все это шло, я думаю, на пользу.

– Чему вас научили конкурсы?

– Совершенно не представляю, что было бы, если бы я в них не участвовала. Это произошло абсолютно естественно. Я начала учиться на скрипке в Алма-Ате, и конкурсы были единственной возможностью выйти за пределы школы, города. Показать себя, послушать, посмотреть, как играют другие.

– В 10 лет вы стали ученицей Центральной музыкальной школы при Московской консерватории. Конкурсы этому способствовали?

– Если бы не поехала на конкурс в Новосибирск, когда мне было 9 лет, меня бы не позвал к себе в класс профессор Московской консерватории Эдуард Грач. До этого он приезжал в Алма-Ату до конкурса, и я играла на его мастер-классе совсем маленькой. К Новосибирску немного подросла. Ему понравился мой прогресс в игре, и он пригласил меня в ЦМШ. Хотя в то время у него не было учеников в школе, он работал только со студентами консерватории.

Меня позвал к себе в класс и Захар Брон, очень известный скрипичный педагог (с 1997 года – профессор Высшей школы музыки в Кельне – Т.Т.). Он воспитал таких знаменитых скрипачей, как Вадим Репин, Максим Венгеров. Пришлось серьезно думать, прежде чем сделать выбор. Брон обещал, что вся наша семья будет бесплатно жить в Германии, и все будет замечательно, но папа решил, что надо ехать в Москву. И я за это ему очень благодарна.

Папа говорил мне в детстве, что даже шестая, последняя премия на конкурсе Чайковского – величайшее счастье. И это действительно так. Чем больше я участвовала в конкурсах, тем больше понимала, что победа – это, в основном, стечение обстоятельств. Практически невозможно распределить места правильно: кому-то нравится одно, кому-то – другое. И сейчас, завершив работу в жюри «Щелкунчика», я решила для себя, что больше не соглашусь на такое испытание. Мне понравились все дети, в том-то и дело. Они играли так хорошо, что с успехом третью-вторую-первую премии можно было сделать первой-второй-третьей. И ничего бы принципиально не изменилось.

– Расскажите, пожалуйста, о вашем учителе Эдуарде Граче?

– Очень большие традиции заложены в нем профессором Абрамом Ильичем Ямпольским – основателем советской скрипичной школы. Эдуард Давидович обладает колоссальным опытом. Он сам большой артист, у него огромный репертуар. Он много и активно гастролировал буквально до недавнего времени. Ему в декабре 2010 года исполнилось 80 лет! А на самом деле он и выглядит, и ведет такой же образ жизни, как и 20 лет назад. Совершенно неутомимый человек. У него много учеников. Очень долго я была самой маленькой в его классе и общалась в основном со студентами. Это тоже пошло на пользу, потому что я всегда видела прямые примеры, и было к чему стремиться.

Своего преподавателя я воспринимала как второго папу. Он уделял мне очень много времени. Мы могли заниматься по два, по три часа, совершенно без перерыва, не зная ни времени, ни каких-то жестких рамок, что свойственно русской школе обучения. На Западе такое в принципе не встречается. Там другой подход: педагог – это педагог, и никакого вмешательства в личную жизнь с его стороны не может быть. Когда наши уезжают преподавать за рубеж, они периодически сталкиваются с жалобами. Почему преподаватель слишком крепко взял ученика за руку? Ребенку больно. Как он мог повысить голос на ребенка? Там у родителей другой менталитет.

Когда мне было лет 15–16, Эдуард Давидович активно направлял меня в моей личной жизни, давал советы родителям, как со мной себя вести, например. Я взрослела и вот даже могла позволить себе сказать: «Эдуард Давидович, это несправедливо!». Он, конечно, обижался. Потом просила прощения. У нас были отцовско-дочерние отношения. Теперь мы просто замечательно дружим. Я рада, когда вижу, слышу его, когда разговариваю с ним по телефону. Училась у него я долго – с 10 лет до окончания консерватории, до 22 лет.

– На занятиях он был строг?

– Требователен. У него на уроках ученики порой даже плачут. И я плакала, когда что-то не получалось, а от меня добивались результата. Часто ученики копируют манеру игры Эдуарда Давидовича. Поэтому, в том числе, есть такое понятие, как «грачевская школа».

– В чем это проявляется?

– Это насыщенный эмоциональный звук, эмоциональное отношение к тому, что ты делаешь. Безусловно, учеников Грача отличает высокий технический уровень. То, что я приобрела после 17–19 лет, – это, может быть, какая-то тонкость фразировок, более глубокое отношение к стилю композитора.

– В шесть лет вы уже выступали с оркестром. Помните свои ощущения при выходе на сцену?

– Очень мало помню из детства. Остались какие-то яркие картинки, но воспоминания обрывочные. У меня сохранилась запись того концерта в Алма-Ате. С оркестром без дирижера, так как это был камерный оркестр, мы играли концерт Баха. У меня были бантики на голове.

– Интересно, с какого возраста вы начали заниматься музыкой?

– В пять-пять с половиной лет. Я хорошо пела, и мама отдала меня на скрипку в музыкальную школу имени Прокофьева. Там у меня была прекрасный педагог – Ольга Николаевна Данилова. Потом меня перевели в частный колледж при консерватории для талантливых детей, там я могла бесплатно учиться. Эту школу создала при поддержке правительства и спонсоров Жания Аубакирова, известная казахская пианистка. С теплотой вспоминаю учителей колледжа. В 10 лет меня привезли в Москву, довольно нервную в сравнении с Алма-Атой, где люди очень добрые и простые.

– Алена, ваши родители – музыканты. Может быть, «музыкантские гены» вам передались по наследству?

– Я с детства знала, что такое музыка. Мне кажется, нет такого понятия – «музыкальные» гены. Важно окружение ребенка в первые годы его жизни. Чем он младше, тем быстрее учится. Я говорю как опытная мама. У меня недавно родилась дочка Лика. Сыну Мише – два с половиной года. Когда ребенок видит, что все в доме занимаются музыкой, тут не нужны никакие гены. Ребенок сам по себе начинает что-то играть. Естественно, он копирует – и артистизм родителей, и их манеру поведения. Часто дети музыкантов становятся музыкантами, как дети врачей – врачами. Для меня музыка – не просто работа, а образ жизни, который естественно затрагивает семейную обстановку.

– При воспитании детей на что нужно обращать внимание в первую очередь?

– Я бы хотела, чтобы они рано умели выносить суждение о чем-либо самостоятельно. Мне кажется, это признак и основа мыслящего человека. Мне бы хотелось, чтобы они не потеряли свою доброту и теплоту при нынешней суете и техническом прогрессе.

– Алена, вы ездили во Францию на стажировку по приглашению Мстислава Ростроповича. Каким вы запомнили маэстро?

– Мы много разговаривали и занимались несколько раз. Это незабываемо. Такой человек – уникум. Знаете, в радиусе 10 метров от Ростроповича витали флюиды, которые приковывали к нему внимание всех. Он, конечно, блестящий, потрясающий. Он – бриллиант! Удивительно эрудированный, умный и талантливый человек, который во многом изменил XX век. Мстислав Леопольдович без конца рассказывал какие-то истории, анекдоты, очень смешные и остроумные. И когда мы с ним занимались, все, что он говорил (а у него были очень точные ассоциации), совершенно меняло представление о желаемой фразе или произведении, помогало почувствовать, как надо играть.

– А у какого профессора вы занимались?

– У Бориса Горлицкого. Он давно преподает в Париже, и у него абсолютно европейская манера преподавания. Мне он показался наиболее интересным из французских профессоров.

– Не могу не задать вопрос о скрипках. Вы играете на уникальных старинных инструментах. С каждым, наверное, связана своя история появления в вашей жизни. Ведь у вас была и есть скрипка самого Антонио Страдивари...

– На самом деле скрипок Страдивари довольно много, и они очень отличаются друг от друга. Есть прекрасные инструменты, которые звучат невероятно приятно для слуха (даже физически ощущаешь теплоту и вибрацию исходящих волн). Если с чем-то сравнивать, это как золотой фонд. А есть средние скрипки, о которых никогда не скажешь, что это Страдивари.

У меня не самый лучший инструмент, но он мне очень нравится. Очень удобный.

– У вас была скрипка «Экс-Паганини»...

– Я сыграла на ней несколько концертов и записала диск. Скрипка принадлежит нашему известному меценату Максиму Викторову. Он известный юрист, учился в музыкальной школе и навсегда влюбился в скрипку: основал конкурс скрипачей имени Паганини в Москве, покупает дорогие инструменты на аукционах, в том числе приобрел скрипку, на которой играл Паганини, потому она так и называется. Скрипка сделана итальянским мастером Карло Бергонци. Потрясающий инструмент: когда его берешь, в руках такая мощь появляется! Ты действительно можешь больше выразить, чем на обычном инструменте. Такой подъем, мотивация – их значение трудно переоценить.

– Что для вас самое главное в профессии?

– Если честно, я не люблю называть это профессией. Это внутри меня, срослось с моей личностью настолько, что я не представляю себя без музыки: просто люблю. Мне очень важно иметь возможность выразить то, что я чувствую, мне это доставляет колоссальное удовольствие.

– Когда вы играете, создается ощущение удивительной свободы. Сколько часов для этого надо заниматься музыкой?

– Два часа, и это не главное. В детстве, конечно, надо много заниматься, чтобы почувствовать техническую свободу. Самое важное, наверное, когда человеку есть что сказать, как и в любом деле. Главное, чтобы люди после концерта уходили окрыленными, чтобы они улыбались, что-то напевали, чтобы людям было хорошо. И тогда коммуникация между артистом и публикой достигает своей цели.

– У вас есть любимый концертный зал в Москве и других городах?

– Большой зал консерватории – самый лучший зал!. Он и по акустике великолепен, и там просто приятно находиться: замечательная аура, которая сложилась исторически. Там выступали все великие музыканты XX века.

– А что для вас успех, карьера?

– Карьера – это, наверное, определенная степень свободы, когда ты имеешь возможность играть, где хочешь, с кем хочешь, когда хочешь, когда ты не вынужден это делать, а наоборот – выбираешь. Успех – когда не останавливаешься в развитии, совершенствуешься.

– Кто для вас самый сложный композитор?

– Бетховен, например. У него очень простые мелодии: гаммы, арпеджио. Технически ничего особенного нет. Но их можно настолько гениально сыграть, настолько по-разному, столько много нюансов выявить, потому что нет предела. Хочется соответствовать, а это довольно трудно. Когда сыграл Бетховена, звучишь сразу лучше.

– Ваш фирменный рецепт хорошего настроения?

– Я всем очень долго советовала сделать какао: горячий шоколад самим сварить, сразу настроение поднимается.

– Кто из современных музыкантов оказал на вас сильное влияние?

– У меня много любимых музыкантов, исполнителей. Я одно время заслушивалась, как Глен Гульд играет концерты Бетховена. Исаак Стерн – невероятная простота, Иегуди Менухин – потрясающий, солнышко настоящее. Все эти имена складываются в удивительную мозаику. Хочется прикасаться, слушать и получаешь удовольствие.

Недавно была на концерте Иды Гендель, легендарной скрипачки (сейчас ей 82 года, она еще играет). На каблуках стоит, одевается шикарно, парик. Невероятно энергичная. Я ее спросила: «Ида, вы столько раз играли концерт Чайковского, неужели не надоело?» Она строго посмотрела на меня: «Как ты можешь так говорить? Это же гениальная музыка! Я каждый раз счастлива, что имею возможность это играть». Я запомнила урок. И думаю теперь: какое счастье иметь право сказать, как Ида!

Середина XX века – это золотой период, когда каждый музыкант был индивидуальностью. Сейчас все стирается, все усредняется. Как и везде, как в спорте, например. Я как-то смотрела теннисный матч тридцатилетней давности. Совершенно по-другому играют в теннис: медленно, но я не могла отвести глаз. Сама игра завораживает. Следишь за мыслью игроков. А сейчас все в два раза быстрее. Скорость убыстряется, но не во всем. И все же надеюсь, что будет Ренессанс.

Беседу вела Татьяна ТОКУН

К началу ^