Номер 12, 2012

Михаил Веллер: Жизнь – хорошая штука!

Интересно читать биографию известного человека. Еще интереснее, когда он сам о себе рассказывает. А если вопросы задает и ответы комментирует известный писатель, оторваться невозможно. Такова новая книга Михаила Веллера «Друзья и звезды». На обложке 12 портретов, все люди известные: Сергей Юрский и Андрей Макаревич, Евгений Евтушенко и Михаил Генделев, Борис Стругацкий и Василий Аксенов, Владимир Молчанов и Владимир Соловьев, Михаил Жванецкий и Дмитрий Быков, Виктор Суворов и Борис Березовский. И, конечно же, автор. Получается 13 – «чертова дюжина», как написано в аннотации.
О создании книги и не только Михаил Веллер рассказал на встрече с журналистами в ЦДЛ.

– Книга эта началась в 1964 году, когда меня, школьника, бабушка с дедушкой привели на пятую премьеру «Горя от ума». Софью играла Татьяна Доронина, а Чацкого – Сергей Юрский. В финале была сцена, совершенно впечатывающаяся в память и сознание: после последнего объяснения Чацкого с Софьей, когда уже произнесено «не образумлюсь... виноват», гаснет свет. И в этом мраке мне показалось, что Чацкий и Софья бросаются друг другу на шею. Я никак не мог понять: было ли это на самом деле? Вопрос этот не давал мне покоя, потому что с него началась моя любовь к театру. К хорошему театру.

С тех пор прошло пятьдесят лет. Мы с Юрским знали друг друга, иногда встречались, но все не получалось задать ему этот вопрос. И вот я решил, как говорят американцы, – «сейчас или никогда». Позвонил Юрскому, мы с ним встретились, и я, наконец, задал свой вопрос. Он ответил, что объятий не было. «Но именно это мы играли внутренне. Если вам так показалось, значит, все было правильно поставлено, и мы неплохо играли». Тогда мы о многом поговорили. Юрский – человек редкостный, гениальный совершенно.

С этого все и началось. Очень часто хочется кому-то задать какой-то вопрос, а этот кто-то находится в абстрактном далеке. Например, в19 91 году вышла первым тиражом книга Суворова «Ледокол». Я ее купил, сел в поезд, но там было темно и грязно, поэтому пошел читать в тамбур. Ночь там и провел. Захотелось мне спросить кое о чем Суворова, но живет он где-то в Англии в конспирации под двумя смертными приговорами. Но, видимо, его можно найти, раз его нашел издатель. Потом, уже в 2000-е, я узнал, что мы издаемся в одном издательстве «АСТ». У главного редактора есть его координаты, и на Лондонской книжной ярмарке они регулярно встречаются. Я позвонил Суворову. Дальше идет история встреч, которые не состоялись. В 2000 году мы с женой были в Лондоне. Только приехали, половина двенадцатого ночи, и тут звонок:

– Здравствуйте, сэр! Это враг народа Суворов.

– О господи, как ты меня нашел?

– Сэр, кому вы задаете такие вопросы? Но мы не можем встретиться, потому что я улетаю утром на конференцию в Польшу.

В следующий раз Суворову надо было собирать справки на пенсию: «необходимо довести это до конца, а приемные часы строго регламентированы». Встретились мы только с третьего раза.

А начинается книга с разговора об Аксенове. Во-первых, потому что он уже ушел, и, во-вторых, потому что по мнению, которое я тоже разделяю, он был первой знаковой фигурой неформальной культуры.

Вот так и получалась эта книжка. Она о людях с разными судьбами, интересами, взглядами на жизнь.

– Кто из героев книги больше всех Вас удивил?

– Двое. Жванецкий, который готов был разговаривать сколько угодно, но только не про интервью. И Березовский. Понятно, большие люди редко говорят правду о сколько-то значительных делах, но все-таки мера его неискренности была чересчур высока.

– Книга называется «Друзья и звезды». По каким критериям Вы относите героев к друзьям или звездам?

– Слово «звезды» стали относить, если я не ошибаюсь, к голливудским актерам. Все это условно. Видимо, это люди, достаточно известные и даже знаменитые, о которых слышали даже те, кто их не читал или не слушал. С друзьями все проще: кого знаешь, того и знаешь. Только в этой буковке «и» есть определенная хитрость: здесь не все совсем друзья, и не все так известны. Например, мой покойный друг – поэт Михаил Генделев – не звезда в представлении большинства. А поэт он гениальный.

– Вы коснулись темы забвения в литературе, когда писателя незаслуженно забывают. Так, не все знают о Гайто Газданове. Что Вы о нем думаете?

– Если говорить о качестве литературы Гайто Газданова, то его произведения заслуживают гораздо большей славы, чем есть сегодня, заслуживают оценок не только знатоков, но и широкого круга читателей. Увы, это не от нас с вами зависит.

Я часто привожу в пример двух писателей, которых широкая публика или совсем не знает, или плохо знает. Один из них – умерший около десяти лет назад Морис Симашко, гениальный писатель, мудрец и блистательный стилист, если я что-то в этом понимаю. Его книги были переведены на 35 языков, переводчики получали международные премии. Но знал его только узкий круг. Во многом потому, что критика не приняла.

Второй – современный писатель, петербуржец Александр Покровский, автор книги рассказов о подводниках «Расстрелять». Это жесткая флотская ироничная проза, соленая, ядреная, написанная чистым языком. У подводников Покровский – национальный герой. А в официальных литературных кругах, в литературной тусовке его нет. Сначала он пытался туда попасть, но к нему отнеслись весьма холодно, если не сказать больше. А потом он всех их послал подальше, сказав: они мне не нужны.

Не всем история и публика воздают по заслугам. К газетному писателю О. Генри не относились всерьез, а между тем фраза «боливар не вынесет двоих» стала устойчивым оборотом в русском языке. Что интересно: в русском, а не в английском. У читающих людей в Советском Союзе О. Генри был несравненно более знаменит и ценим, нежели у современных американцев.

Мы не можем вместить в голову слишком много – нам столько не надо. Будучи приглашенным на прием со столом из ста блюд, вы все их даже не надкусите, будет достаточно, допустим 15. Вот в литературе остаются таких 15, остальные уходят. Причем, дело не всегда в литературном качестве, а в востребованности именно такого настроения, стиля, тематики. Шекспир не был знаменит все 400 лет после смерти, был долгий период забвения. И Баха не так ценили современники, как его ценили в XX веке и сейчас – в XXI. Остаются единицы. И это трагично для тех, кто не остается.

– Вы читаете лекции по современной русской литературе в зарубежных университетах. Какой Вы ее видите?

– У меня есть довольно кратко записанная лекция, прочитанная в Пекинском университете в 2007 году. Это как раз обзор современной русской литературы. Она входит в книгу «Перпендикуляр».

Если кратко: есть литература женская, как правило, коммерческая – это Полякова, Устинова, Донцова. Есть некоммерческая, скажем, Людмила Улицкая и Дина Рубина проходят по ведомству всемирных писателей. И Дашкова – писатель достаточно серьезный, в Германии ее много переводят. Основные читательницы такой литературы – женщины из группы, которую социологи и маркетологи называют «50+», то есть женщины после 50, как правило, с высшим образованием или склонностью к оному.

Мужская коммерческая литература – это Бушков, Корецкий. Акунин, наверное, – и для мужчин, и для женщин. Это литература хоть и коммерческая, но очень высокого качества. Ее можно читать, не боясь испортить вкус. Что касается некоммерческой, условно говоря, постмодернистской литературы – это Сорокин, Пелевин и другие, примыкающие к ним. Есть универсал Дмитрий Быков, околонародник из нацболов Захар Прилепин, знаменитый плетеными словесами Иличевский. Здесь я ничего нового не скажу – вы их и так знаете.

– Вы упомянули постмодернистских авторов. Как Вы к ним относитесь?

– Я думаю, что это разовые экзерсисы, потому что изображение жизни не в ее формах возможно, пока человек имеет представление о самой жизни. Это как в живописи. Она впереди прочих родов искусств в освоении новых пространств, поскольку 95% информации мы получаем через зрение. Пока есть реалистическая живопись – она может называться романтизмом, классицизмом, неоклассицизмом – можно играть на ее отрицании, переиначивании. Если ее нет, все модернизмы и постмодернизмы мгновенно теряют смысл. Если бы Пиросмани со своими картинами на клеенках явился не в 1900 году, а в 1600-м, его бы отправили учиться рисовать. Все это могло появиться только тогда, когда реализм достиг вершин и выработал все возможные формы.

Вот и в литературе: один раз как взлом существующей традиции это имеет смысл, это свежо, интересно. Но не в двадцатый раз. А поскольку технически это несравнимо проще, искусство превращается в шарлатанство.

– Какой была бы книга Михаила Веллера о Михаиле Веллере?

– Хочется процитировать один кусочек из «Крестного отца» Марио Пьюзо: «Ты слишком высокого мнения обо мне, дружок, – сказал Салоцци. – Мне сейчас пора думать о том, как самому-то выпутаться из этой истории».

Я не задумывался над этим. Год назад вышла книга «Мишахерезада», которая, можно сказать, мемуарная. И то не совсем – книга скорее об эпохе. Одна из четырех частей называется «Трюм» – по названию справочного раздела в учебниках. В ней написано о том, какие были зарплаты, что такое дефицит, что мы читали, какие фильмы смотрели, что такое анкета и что такое было поехать за границу, кого пускали и не пускали... Думаю, человек вне эпохи никого интересовать не может.

Еще есть книжка «Мое дело», где я попытался добросовестно, старательно, вдумчиво написать, как нормальный человек становится более или менее писателем. Эти книги можно считать автобиографическими.

– Вы довольно долго прожили в Эстонии. Как вы оцениваете этот период своей жизни?

– В Эстонии было свободнее, чем в какой бы то ни было другой республике Советского Союза. Там можно было больше говорить и больше издавать. Я туда и переехал только потому, что моя первая книга рассказов «Хочу быть дворником», если и могла появиться в тогдашних границах, то только в Эстонии. А когда книга выходит, разумеется, живется тебе гораздо легче, чем когда твердо знаешь, что тебя никогда не издадут. Тогда из-за этого многие спивались или уезжали за границу. А тут надежды были. Это первое.

И второе. Переехав в Эстонию, я с некоторым удивлением обнаружил, что есть выдающиеся эстонские писатели, художники, мыслители, а также важные события в эстонской истории. На все я смотрел с общесоветской русской великодержавной точки зрения, и это казалось немного наивным, надутым, мол, каждый создает себе лидеров. Наверно, и в соседней Латвии такие есть. Однокашник, живущий в Риге, подтвердил: действительно, есть.

И тогда я стал несколько иначе оценивать свершения и вехи русской культуры и русской истории. Разумеется, Пушкин – наше все, но ведь это только для России, потому что место было пусто, и эпоха назрела. А французская литература, в общем, богаче, древнее, мощнее, изощреннее русской. Да и английская тоже. И мы не во всем впереди планеты всей. Это было страшное открытие, поскольку нас со школы учили: что, конечно, в западной литературе больше блеска, но такой душевности там нет. Разумеется, Татьяна Ларина и Анна Каренина – глубокие, прекрасные образы. Но вы знаете, что Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, Д'Артаньян и Робин Гуд не были русскими. А книгу «Три товарища» о невероятно чистых, скупых на проявления, любовных и дружеских отношениях написал немец. Так что не все у нас самое душевное.

Думаю, невредно любому писателю провести пару годиков в каком-нибудь маленьком государстве, о культуре которого он ничего не знает. Я стал немного сдержаннее и критичнее относиться к своему собственному, что пошло мне на пользу.

– Если бы Вас вызвал на поединок Александр Зиновьев, каким бы был этот поединок? В чем бы Вы с ним согласились, а в чем нет?

– Я безоговорочно согласен с его книгой «Зияющие высоты». Читал ее в 70-е годы в Ленинграде в самиздате. Как раз когда он уехал и издавался уже там. Книга была злая, легкая, веселая, умная. Когда Зиновьев вернулся и стал негативно отзываться обо всем происходящем, у меня, как и у многих, возникло чувство раздражения, поскольку это позиция профессионального оппозиционера. Он при коммунизме будет против коммунизма, при капитализме – против капитализма, при феодализме – против феодализма. Разумный человек понимает, что ничто не черно, ничто не бело. Поэтому разговор был бы интересный и, допускаю, что взаимно злой.

– А Вы оппозиционер?

– Я не могу однозначно ответить на этот вопрос. У меня достаточно давно – годам к 30 – сложилась собственная точка зрения на происходящее. Когда у тебя своя точка зрения, она никогда на сто процентов не совпадает ни с государственной, ни с оппозиционной. В некоторых моментах я неизбежно с государством согласен. Например, в том, что посредством вбивания так называемой вертикали власти страна была сохранена от распада.

Что касается оппозиции, то люди говорят святые вещи: что выборы должны быть честными, что нельзя так обирать людей... С этим никто не спорит. Но когда оппозиция не в состоянии не только выработать программу, но и воспринять существующую, не может договориться ни по одному важнейшему вопросу, когда в оппозиции нет ни одного крупного политика, я не могу себя к ней причислить.

Я остаюсь котом, который гуляет сам по себе. По-моему, человеку, который хочет писать книги, это единственно и подобает.

В заключение Михаил Веллер заметил:

– Как-то у Познера спросили: «Считаете ли вы, что жизнь трагична?» Он ответил, что да. С этим я не согласен. Смерть трагична, а жизнь, пока можно жить, совершенно прекрасна.

С девяти лет, когда мне подарили книгу ранних повестей Николая Тихонова, у меня засела одна фраза. Это концовка повести «Вамбери»: доктор, провожавший Вамбери в хадж, спрашивает:

– Вы мне тогда что-то сказали, ночью уходя. Что вы сказали, я не расслышал?

– Я сказал и сейчас повторю, что жизнь – хорошая штука!

Екатерина БРЮХОВА

К началу ^